И хотя слух Томаса был заполнен говором ветра, на дне его памяти по-прежнему поскрипывала кресло, раскачивающееся в комнате старого дома, где изящество прошлых времен неустанно ведет войну с бесцеремонным вторжением настоящего, где стоит камин из розового кирпича с выбеленными швами кладки, а на каминной полке -- старинные статуэтки, оправленные в деревянные рамки пожелтевшие фотографии и приземистые вычурные часы, отбивающие каждую четверть часа; вдоль стен выстроилась кряжистая дубовая мебель, на полу -истоптанный ковер. Эркеры с широкими подоконниками задрапированы тяжелыми шторами, материал которых за многие годы выгорел до неузнаваемости. По стенам развешаны картины в массивных позолоченных рамах, но в комнате царит глубокий сумрак, и невозможно даже угадать, что же там изображено.
Работница на все руки -- компаньонка, служанка, ключница, сиделка и кухарка -- внесла поднос с чаем и двумя блюдами; на одном высилась горка бутербродов с маслом, а на втором были разложены небольшие пирожки. Поставив поднос на столик перед качалкой, служанка удалилась обратно в сумрак таинственных глубин древнего дома.
-- Томас, -- надтреснутым голосом сказала старая дама, -будь любезен, налей. Мне два кусочка, сливок не надо.
Он неуклюже встал со своего набитого конским волосом стула и впервые в жизни принялся неуклюже разливать чай по чашкам. Ему казалось, что следует проделать это грациозно, с изяществом и этаким шармом галантности -- но чего нет, того нет. Он пришел из иного мира, и не имеет ничего общего ни с этим домом, ни со старой дамой.
Его сюда вызвали, и притом весьма категорически, коротенькой запиской на похрустывающем листке, от которого веяло слабым ароматом лаванды. Почерк оказался куда более уверенным, чем можно было предполагать -- каждая буква полна изящества и достоинства, привитых старой школой каллиграфии.