Незадолго до того, как Энгус Термопайл и Майлс Тэвернер покинули командный пункт полиции Концерна на борту «Трубы», Холт Фэснер навестил свою мать. Он сделал это несмотря на то, что старая карга уже несколько десятилетий находилась в отвратительном настроении. Медицинские новшества, почти идеально сохранявшие его здоровье, – такое же крепкое в стопятидесятилетнем возрасте, каким оно было и в расцвете лет, – появились слишком поздно, чтобы оказывать на неё эффективное воздействие. Фактически они перестали помогать ей тридцать лет назад, но Холт велел подсоединить мать к системам, которые сначала качали кровь, затем переваривали пищу, а под конец и дышали вместо неё. «Технически» она оставалась живой, но по сути была лишь оболочкой прежней женщины. Её кожа имела пятнистую окраску сгнившего холста. Она с трудом шевелила руками и по крайней мере уже лет десять не могла поднять головы с опорного штатива. Её мозг давно перестал замечать различия, когда патрубки подавали ей питание или выводили наружу отходы.

Тем не менее она сохранила рассудок. Злая и едкая, словно кислота в бутылке, Норна Фэснер продолжала размышлять вопреки тому, что её тело потеряло дееспособность. Вот почему Холт берег её жизнь. Многие годы назад Норна перестала умолять его о смерти, так как знала по прежнему и болезненному опыту, что он отделается вежливым смехом и праздной фразой: «Мне без тебя тут, мать, не справиться». И сразу после этого в её комнату, которую она считала своей могилой, внесут ещё один монитор.

Норна ненавидела экраны и всё-таки смотрела на них. Образы фильмов и кадры новостей были единственным, о чём она могла размышлять. И если бы мониторы отключились, то её мозг почти наверняка перестал бы действовать, а Норне этого ужасно не хотелось. Она желала смерти, но в уме и здравой памяти. Если бы хоть один из сё экранов померк, она расплакалась бы от горя и досады. Каждый образ, каждое слово, каждый уловленный подтекст мог послужить ей однажды намёком и укрепить веру в то, что могущество её сына не вечно. Без этих намёков – без надежды, что она когда-нибудь получит их, – все её годы неподвижного и лишённого жизни существования превратились бы в жалкое ничто.