Но его ситуация предполагала худшее. Будучи искусственно выращенным до шестнадцатилетнего возраста, Дэйвис ничего не знал о себе. Разум юноши являлся слепком ума его матери, а тело копировало мужчину, которого он никогда не встречал. Будучи не в силах удовлетворить свою инстинктивную и фундаментальную потребность в собственном образе, он не имел основы для чувств, размышлений и альтернатив поведения.

В своих воспоминаниях он был женщиной, едва переступившей грань двадцатилетия, – лейтенантом полиции КРК, выполнявшей первое задание, юной, неопытной, но пылкой и преданной, посвятившей себя борьбе за права людей, чтобы те могли жить и умирать, как им того хотелось. Но всё это было чушью. Он ощущал себя мужчиной – причём так явно, что его член возбуждался, когда он смотрел на Морн, прекрасную женщину и… мать? Нет, нет! Она не могла быть его матерью. Воспоминания смущали Дэйвиса. Они были чужими и принадлежали кому-то другому.

И ещё эти воспоминания были неполными. В его уме зияла чёрная дыра – там, где предполагался переход; там, где память должна была показать, как он появился на свет, каким было его рождение, почему его жизнь началась в таких условиях и какая сила превратила его собственные переживания в ничто.

Морн пыталась дать ему ответы. Она сказала, что Дэйвис появился на свет благодаря амнионской технике «принудительного развития». Из зародыша в матке он за час достиг физиологически зрелого возраста. А поскольку Дэйвис не имел собственного разума, ему был введён разум матери – воспоминания, рефлексы, воспитание. Морн согласилась на эту процедуру только потому, что иначе и он, и она были бы обречены на гибель.

Он верил ей – не потому, что понимал умом, но потому, что это соответствовало характеру Морн Хайленд, хотя она не успела объяснить ему, почему её поставили перед таким выбором. Сам Дэйвис этого не помнил. Вместо собственных воспоминаний перед ним зияла пустота небытия, через которую он мчался.

Он ничего не знал наверняка. Он чувствовал себя раскалённым космическим телом. Источник его упорной фиксации на сознании и разуме скрывался где-то в чёрной дыре воспоминаний – за густой и непроницаемой тьмой.