Гудаев вскочил с кровати. По тому, каким постно-равнодушным тоном говорил диктор, Салман догадался, что говорят о чем-то очень важном. Несколько раз прозвучали слова: fusillade – «стрельба», deux cadavre – «два трупа», dangerous – «опасный» и arme a feu – «оружие». Напряженно вслушиваясь в речь, Гудаев пытался понять, что случилось с его адвокатом. Картинка сменилась. Теперь на экране были две фотографии, Гудаев сразу же узнал телохранителей Ратуева. Ошибиться он не мог, поскольку много раз видел их, когда они сопровождали Гайси. Несколько раз он уловил свою фамилию, несколько искаженную французской транскрипцией, но все равно узнаваемую. Мелькнуло здание Дома правосудия, потом его, Салмана, портрет. Напоследок что-то говорил судья, который отказался экстрадировать его в Россию. Но Гудаев уже не слушал. Подбежав к двери, он несколько раз ударил в нее кулаком и прокричал, подзывая охранника:

– Gardien! Gardien!!!

Тот подошел не сразу. Салман знал почему. Во всей тюрьме нашелся только один охранник, потомок белоэмигрантов, который сносно говорил по-русски. Через него все остальные, включая и директора тюрьмы, общались с Гудаевым, когда ему было что-нибудь надо. Он же водил Гудаева на встречи с адвокатом. Роль переводчика выполнял Гайси, который обосновался во Франции еще в конце девяностых годов. Видимо, на этот раз на их этаже дежурил француз. Услышав призывные крики русского арестанта, он прежде всего отыскал Анри Коновью.

– Что у вас случилось, месье? – с каким-то особенным акцентом спросил тот, входя в камеру. – Я собирался уходить домой.

– Я только что смотрел новости, – суховато ответил Гудаев. – Там показывали моего адвоката. Он должен был сегодня прийти ко мне, но не пришел. Я могу узнать, что с ним?

– Вы хотите, чтобы я немедленно все бросил и начал узнавать об этом? – немного насмешливо поинтересовался Коновью.

– Вам достаточно просто прослушать новости, – едва сдерживая раздражение, проговорил Гудаев. – Для вас ведь это не составит большого труда?