Я позвонил Андрею — сказать, что сворачиваемся.

— Сябра? — удивился журналист.

— Ты чего на белорусский перешел?

— Нравится, как звучит, — хмыкнул Энди. — «Друг» — тоже неплохо, но не так. Сябр, сябра — слышишь, каково?

— Нет, — признался я. — Я в понедельник скажу Марку, что мне надоело. Ты там тоже заканчивай. В этой стране все равно ничего не организовать. Народ инертен. Народ безмолвствует!

— Что-то случилось?

— Да нет, просто…

— Слышал, что Эдисон говорил?

— Да. «Если штука, которую вы собрали, работает не так, как вы задумывали, это еще не значит, что она вообще не работает».

— Прикольно, — усмехнулся журналист. — Я про другое. Дословно не помню, суть такая — короче, если бросишь дело, никогда не узнаешь, насколько близко ты был к успеху.

— Далек.

— Слушай, а чего только в понедельник? Марк уехал?

— Нет. Насколько я в курсе, — поправился я.

— А чего ты сейчас не с ним?

— Так суббота.

— И что?

— Выходной.

— А, — Андрей помолчал. — Так ты по выходным колонистами не занимаешься?

— Ну да.

— И по будням с девяти до шести?

— А как?

— А Марк?

— А он что, не человек?

— Марк — что говорит?

— Ничего, — я удивился.

— А, — Энди, похоже, о чем-то задумался. — Понятно. Так ты спрыгиваешь?

— Чего? — я обиделся. — Дружище! Если хочешь что-то сказать…

— Зачем? Ты перегорел.

— А ты — нет? Да бесполезно это все. С таким народом…

— Тот, кто хочет чего-то добиться — ищет средства, кто не хочет — ищет оправдания, — Андрей хмыкнул. — Про праведников теперь с Марком говорить? Отзвонись в понедельник. Давай, сябра.

Я лежал на холме. Смотрел в высокое белесое небо. Думал.