Гинзбург хлопнул ладонью по столу, отчего чашечки коротко зазвенели, а девушка за стойкой посмотрела на посетителей с немым вопросом.

- Им всем здесь хорошо, понимаете? Они и не думают... И не поедут, о нынешней России у них очень плохое представление. Может, превратное, но так уж сложилось. Я могу их бросить?

Карпухин покачал головой, не представляя, что ответить.

- Могу, - неожиданно сказал Гинзбург. - Но для этого...

Он замолчал, молчал и Карпухин, кофе давно остыл, пить эту бурду стало невозможно, да и не хотелось.

- Вы не сказали ничего о себе, - произнес, наконец, Карпухин. - Вашей семье здесь хорошо. А вам?

Гинзбург поднял чашечку, повертел в руке, девушка у стойки поняла этот жест по-своему, подошла и спросила:

- Хотите что-нибудь еще?

Карпухин вопроса не понял, догадался по интонации и, широко улыбнувшись, сначала покачал головой, а потом кивнул. Гинзбург сказал "спасибо, все в порядке", и эту фразу Карпухин понял, поскольку слова "тода" и "беседер" были первыми, которым его обучили еще в аэропорту, когда он искал свою сумку в длинной веренице проплывавших мимо баулов, чемоданов, рюкзаков и огромных коробок, в которых можно было спрятать в разобранном виде противоракетный комплекс СС-300.

- А что мне... - сказал Гинзбург, когда девушка отошла. - Мне сейчас шестьдесят четыре. Три года до пенсии. Пенсия, как говорил Броневой в "Небесах обетованных", маленькая, но хорошая. Беспокоиться не о чем. Живи - не хочу.

- Не хочу, - повторил Карпухин, почувствовав, что ключом ко всей произнесенной тираде были эти два слова. - Вы работаете?

- Да, конечно, - кивнул Гинзбург. - Можно было бы, наверно, прожить и на пособие, но я не могу. Всю жизнь работал, со школы...