— Почему? — еле выдавил он.

— Подпись под словами может ставить только тот, кто их придумал, — пояснил Анхейн с таким видом, будто он невесть почему должен растолковывать не ребенку уже, а взрослому человеку, отчего вода мокрая, а лед холодный. — Я могу подписать свои песни. Или письмо, которое я написал сам. Но ведь этих слов я сам не складывал.

Так. Ясно теперь, что у найгерис за обычаи… вот еще бы стало так же ясно, что с ними теперь делать. Не только с обычаями, но и с найгерис.

— У людей иначе водится, — медленно промолвил Эгарт. — У нас… ну, если кто ставит подпись под словами другого человека, значит, он с ними согласен.

Еще полчаса ушло на то, чтобы объяснить, что свиток пергамента мили в три длиной не понадобится, поскольку жители Шайла подписи свои под договором ставить не будут, хотя и согласны с ним всей душой. И только тогда Поющий вроде даже понял что-то и согласился запечатлеть под именем Эгарта свой стремительный росчерк.

— Ну, вот и все, — с облегчением произнес Эгарт. — Теперь можно приступать к празднеству.

— Как это — все? — не понял Анхейн. — Мы ведь договора еще не заключили.

Эгарт обомлел. Крепкое дубовое кресло, казалось, растворилось под ним и вовсе, оставив короля сидеть прямо на воздухе… еще мгновение, и воздух его уже не удержит.

— Я только подпись свою поставил, — утомленно добавил молодой найгери — видно, и ему нелегко далось это мелкое дипломатическое недоразумение. — Выразил свое согласие на то, чтобы договор был заключен, — ведь так у вас принято?

Эгарт замороченно кивнул.

— Но мы еще не пели, — заключил Анхейн.

Эгарт помертвел.

— Но я… — почти простонал Эгарт. — Я… не умею…

Теперь уже Анхейн воззрился на Эгарта с неприкрытым изумлением.

— Я не умею петь, — как можно более твердым голосом молвил Эгарт. — У меня… да я ни одной ноты не могу взять без фальши! И голос… да когда я пою… это как кролика живьем на терке натирают! Я… не могу…