Это был не он. Совсем не он. Из писем на меня смотрел желчный, меркантильный и что самое невероятное, скучный человек. Он мечтал о новом доме и поносил издателей. Он жаловался на зависть соседей и с удовольствием злословил о знакомых. Он занудно излагал свои соображения о растущих ценах и сетовал на злонравие критиков. Он был мелочен и неинтересен. Я перевернул книгу и глянул на обложку. Сомневаться не приходилось – это были действительно его письма. Но лучше бы я их не читал. Пожалуй, и он не хотел бы, чтобы эти письма попались мне на глаза.

Как же такое могло произойти? Где этот унылый циник черпал идеи и слова для своих ни с чем не сравнимых книг? Как под его пером могли рождаться эти яркие и полные жизни картины? Разве что он не всегда был таким… Видимо, за письменным столом занудный мещанин уступал место романтику и мыслителю.

Свежий ветер созданного его же воображением мира преображал самого автора, заставляя его быть тем человеком, чья дружба так много значила для меня. В нем уживались две половинки души, столь непохожие друга на друга… Я медленно листал страницы. В конце концов, он мой друг. И принимать его надо таким, какой он есть. Он не раз узнавал что-то новое обо мне, теперь я узнал что-то новое о нем. Разве это хоть что-то меняет? Конечно же, в его жизни была не только литература. И вдруг по глазам ударили эти строчки.

"Уже ноябрь и договор поджимает. С утра до вечера строчу невообразимую чепуху. Впрочем, они ее проглотят – они всегда и все глотают". Вначале я не понял. Кто такие "они"? Издатели? Критики? Следующий абзац внес ясность.

"Люди воспринимающие мои книги всерьез заслуживают в лучшем случае сострадания. Хотя сочувствовать дуракам – неблагодарное занятие". Я окаменел. Это было как пощечина. Как плевок в лицо. Сочувствовать дуракам…

Вот именно, дуракам. Письмо, еще письмо… "Получил очередное восторженное послание.