- Десятый день декабря, - повторил он. - Зима. Все уже занесло снегом... Я долго болел.

- Да, ваше императорское величество, - решился вставить священник.

- Я бредил, моя душа скиталась вдали от тела, - размеренно и тихо продолжал Алекиан, он вряд ли расслышал слова Когера, - я помню странные места, помню красное небо и синие деревья... Чужие, необычные. Мои сны были больны... но я вернулся в явь - она больна не менее. Жесткое время, кровавое время. Я с детства готовился занять престол, но не думал, что мне выпадет нести корону над реками крови, отправлять осужденных на плаху и посылать воинов на смерть в сражениях... Жестокое время. Я болен этим временем, отче. Или, может, это время больно мною? Зачем Гилфинг укрепил меня, зачем меня пробудила ваша молитва, отец Когер?

- Ваше величество, - промямлил клирик, - позвольте мне позвать ее величество?..

- Да, разумеется, - не оборачиваясь, задумчиво молвил Алекиан, - ты не знаешь ответа... что ты можешь знать, маленький человек... Пресветлый вещает через тебя, но не вкладывает мыслей в твою убогую голову...

Император говорил, не обращаясь к священнику, но тот предпочел понять произнесенное Алекианом "да, разумеется" как дозволение пригласить Санелану. Он в самом деле не понимал, почему по его слову свершаются дивные чудеса, почему воспламененные его словами солдаты устремляются в бой, позабыв страх. Когер давно перестал удивляться и давно оставил попытки дать объяснение собственному дару. Миновали времена, когда он, окрыленный вдруг проявившимися способностями, самонадеянно проповедовал самому императору Элевзилю и архиепископу Кениамерку, пытался выстроить собственные теории.

Гилфингова милость, коей был облечен Когер, обернулась тяжелым испытанием. Священник со смирением принял ношу и более не делал попыток отыскать объяснение. Он не жаждал ответов, но покорно исполнял то, к чему его предназначил Пресветлый. Алекиан же лишь недавно ощутил тяжелую руку божества. Он желал понять.