— Как кандидат в президенты доктор Прескотт, несомненно, по политическим соображениям не мог обнародовать факты самолично. — Смит повернулся к аббату. — Святой отец, вы всегда имеете обыкновение готовить тексты ваших проповедей и речей в этом кабинете и отдавать их на просмотр мистеру Рише?

— Именно так.

— Ситуация проясняется. — Агент повернулся к Рише и продолжал: — Пожалуй, можно предположить, что последняя часть обращения — так и не прочитанная — была написана сэром Патриком от руки. Вы сами, насколько я понял, перепечатали первые страницы обращения.

— Да. Я показывал вам копию.

— Совершенно верно, — отрывисто согласился Смит. — Последний абзац кончался словами: «… вырвать с корнем и уничтожить полностью… »

— На этом текст обрывался. Аббат намеревался закончить рукопись позже. Он так и сделал. Ибо на пути в радиостудию сказал мне, что дописал текст обращения.

— А после… приступа?

— Я вернулся в студию немедленно. Но рукописи на столе не нашел.

— Спасибо. Все совершенно ясно. Не смеем больше вас задерживать.

Обливающийся холодным потом от нервного напряжения секретарь вышел и бесшумно прикрыл за собой дверь. Аббат Донегаль посмотрел на Смита почти жалобно.

— Я никогда не предполагал, что окажусь вдруг таким беспомощным. Представьте себе: я не помню ровным счетом ничего о беседе с доктором Прескоттом. Смутно помню лишь ужасный момент, когда очутился перед микрофоном и обнаружил, что умственные и физические силы покидают меня — а все происшествия, имевшие место в течение предыдущих сорока восьми часов, начисто выпали из моей памяти. Все же, кажется, Прескотт действительно был здесь и дал мне какую-то жизненно важную информацию. Но о чем? Силы небесные! — Священник в возбуждении вскочил с кресла. — О чем? Вы действительно полагаете, что я стал жертвой не собственного слабого здоровья, а чьей-то злой воли, которая пыталась воспрепятствовать распространению означенной информации?