- Отвратительный, гнусный, глупый негодяй! Уродство на лике мира, куда более противное, чем та бородавка, от которой я должен тебя избавить! Право, сам дьявол создал такое положение, когда моя миссия, то есть спасение человечества, зависит от того, исчезнет или нет нарост, обезобразивший твою мерзкую рожу. Если не исчезнет - мне каюк, а погибнуть в акульей пасти, черт побери, не самый приятный способ покинуть сей мир. Я обманывал бы сам себя, если б не сознавал, что дело мое швах, а если б не умел владеть собой, то руки мои дрожали бы, сердце стучало бы сильнее, чем сейчас, и это до того унизительно и недостойно, что я чуть ли не сожалею, зачем не верю в бога. Ибо, если бы я верил, то облегчил бы душу молитвой: помоги мне, господи, в злой час, который, признаюсь, я сам навлек на себя дурацким бахвальством...

Долго бормотал так Петр со стесненной душой, отдаляя решительную минуту; и только когда свечка, в тусклом свете которой из тьмы выступала лишь неподвижно склоненная черноволосая капитанова голова, догорела с шипением - Петр перешел на язык, понятный капитану, на итальянский, и громко, самоуверенным тоном, произнес:

- Капитан, отнимите платок! Эмилио отнял платок от щеки и, потрогав свое лицо, взвыл:

- Andata! Сошла! Сошла! - Он бросился к двери и вырвался из каюты с криком:

- Andata! Andata!

Из всех закоулков судна к звездному небу, посеребренному полной луной, благодарственным хоралом вознеслись голоса команды:

- Andata! Andata!

Бородавка Эмилио действительно "андата", исчезла, и осталось после нее лишь красненькое пятнышко, да и оно сошло через день-другой, когда слава "дотторе Пьетро да Кукан" была подкреплена еще одним великолепным медицинским достижением: призванный к ложу матроса, внезапно заболевшего тропической лихорадкой, Петр просто вперил в больного свой гипнотический взор и сказал ему повелительно и строго, тоном приказа, исключающим возражение или оспаривание: