– Да потому, – ответил Иван Карпович, которого не так-то легко было вывести из терпения, – что я не люблю, когда кто-нибудь сидит рядом со мной. Даже если бы это была Жужанна Зольтановна из пятнадцатой квартиры, при всем моем уважении к ее искусству приготовления пёркёлта из раков.

– В таком случае мне все ясно, – сказал Родольфо Умбертович, вытирая плевок волосами Ивана Карповича, – вы просто нелюдим и неблагополучный в личной жизни человек, судя по всему.

Он вернул Ивана Карповича в нормальное положение и со всяческими предосторожностями усадил на место.

– Позвольте, милостивый синьор! – вскричал в ярости Иван Карпович. – Кто вам дал право делать недостойные умозаключения относительно моей личной жизни? – Он судорожно схватился левой рукой за спинку сиденья впереди, не обращая внимания, что это была не спинка, а губы Петра Серапионовича Костомозглова.

– Помилуйте, – удивился Родольфо Умбертович, усаживаясь рядом с ним. – Мне и в голову не приходило вас обидеть. Простите, если что не так. И, пожалуйста, наденьте ваши очки. По-моему, вы их уронили.

– Это мои очки! – проговорил Петр Серапионович с трудом, потому что рука Ивана Карповича мешала ему говорить внятно.

– Ах, пожалуйста, не вмешивайтесь! – вскричали Иван Карпович и Родольфо Умбертович в один голос. – Это вас совсем не касается.

– И потрудитесь отдать мне билет и рупию, – добавил Иван Карпович, отпуская губы Петра Серапионовича и расчесывая спутавшиеся волосы дужками поднятых очков.

– Да подавитесь вы своей рупией! – закричал Петр Серапионович. И тут он обернулся. И все увидели, что это был не Петр Серапионович Костомозглов, а неизвестный приблудянин, – судя по булавке для галстука, монгольского приюта, – и даже без очков у него был вполне приличный и достаточно интеллигентный вид.

«Городской транспорт», 61 год ЭЦЕТИ, № 7