— Это можно сравнить с медовым месяцем. Он ведь у вас с Эвелиной тоже закончился в положенный срок.

— Не скажи. Искорки вспыхивали все сорок лет.

— Но ты понимаешь, о чем я говорю?

— Медовый месяц завершился. Жизнь кончена. То, что осталось, — уже не для меня. — Тут Генри Гроссбока осенило. Он резко опустил стакан. — Погоди, не замешан ли здесь кто-то другой?

— Кто-то…

— …другой! Нет ли у нее?..

— Да хоть бы и есть?

— Как она посмела?!

— Прошло четыре года, Генри, целых четыре года. Но она… поверь, у нее никого нет. Она до конца своих дней останется вдовой.

— Похоже на правду. Хорошо, что для начала я наведался к тебе. Ты меня вразумил. Стало быть, она по-прежнему одинока и… нет, постой. Почему же она больше не плачет — ни ночью, ни утром?

— Только не делай вид, будто ты рассчитывал на неиссякаемый фонтан слез.

— Черт побери, мне этого очень недостает. Должна же у человека быть какая-то отдушина!

— Разве у тебя нет друзей… среди?.. — Стив Ральфс смутился, покраснел и добавил виски в оба стакана.

— Ты хотел сказать — «среди покойников»? От них толку не добьешься. Зануды. Словом перемолвиться не с кем.

— А ведь ты был бесподобным рассказчиком, Генри.

— Почему «был»? Я таким и остался, разве нет? А ты — самый благодарный слушатель.

— Рассказывай, Генри. Я тебя слушаю.

— Сдается мне, самое главное уже сказано. Она перестала ко мне приходить. Это плохо. Перестала плакать. Это еще хуже. Слезы — бальзам, который дает возможность… таким, как я… существовать дальше. Как ты думаешь, если я к ней наведаюсь, она будет по мне плакать, как прежде?

— Зачем тебе к ней наведываться?