«Пусть подумает, что это я ее хочу вернуть, — осенило Иванихина. — И пусть убедится, что у меня все по-прежнему».

Бывшая легко согласилась зайти к Иваннхину в гости — погреться, выпить чаю с тортиком, поговорить, Иванихин с затаенным злорадством смотрел, как вытягивается ее лицо при виде обоев клочьями, лампочки без абажура, замоченных в умывальнике носков, ледяных торосов я айсбергов на пустынных просторах холодильника… Нет, здесь не пахло ни деньгами, ни, к примеру, новой женщиной. После краткого и весьма формального чаепития (Иванихин придвигался поближе, бывшая отодвигалась) она покинула суверенную территорию, бросив на прощание:

— Был бы ты настоящий мужик, давно бы дверь починил!

Иванихин вернулся в квартиру, только что не приплясывая. «Удалось!» День развода он про себя называл днем освобождения — ну, а сегодняшний будет считаться днем независимости. Ура, товарищи! Надо отпраздновать.

Он заварил свежего чаю, отрезал себе самый красивый кусок торта с мармеладинкой, откусил, запил…

И грянул праздничный салют. В смысле, стрельнуло — как из пушки. Приторный тортик с горячим чаем добрались до зуба, который давно уже намекал Иванихину о необходимости визита к зубному. А сейчас заявил об этом открытым текстом.

Да уж, выходные получились — хуже некуда. Зуб занял собой остаток субботы и все воскресенье. Он обзавелся флюсом, он требовал анальгина, аспирина я полосканий, он не давал ничем заняться — и болел, болел, болел.

Иванихин еле дотерпел до утра понедельника, когда стало можно позвонить в регистратуру. Его записали на полпервого. «Девушка, я с острой болью!» — «А я вас куда? Если не с острой, тогда на среду». Иванихин позвонил Савельеву, попросил предупредить начальство, что берет больничный на полдня, а нет — так отгул, черт с ним со всем!

Зуб, почуяв вражьим нутром, что ему недолго осталось, разболелся с утроенной силой. Сидеть дома было невмоготу.