И тут грянул гром. В буквальном смысле. Будто тысяча труб и тромбонов рявкнули одновременйо. Люстры качались, стекла вибрировали, а из Машины несся водопад, дикая какофония звуков, от которых темнело в глазах и ныли зубы. Потом все сразу оборвалось.
- Интересно! - зловеще протянул директор института. - И сколько же диссертаций вы собираетесь защитить на этом материале?
Шеф растерялся и промолчал. А Володька подошел к Машине.
- Она настраивалась, - протянул он, ласково поглаживая лакированную панель.
- Да-да, настраивалась, проверяла септаккорды, - совсем не к месту влез воспрянувший духом шеф.
В Машине что-то прошуршало, и полилась нежная минорная мелодия, скрипки выплескивались рыданиями, их сдерживали скорбные аккорды меди. А потом Машина... запела! Это была песня о любви, жестоко разделенной преградой, более неодолимой, чем бесконечные просторы Вселенной. И столько было в ней чувства, что кое-кто из женщин украдкой смахнул слезу.
- Интересно, - сказал директор совсем другим тоном. - Вот на этом материале уже можно кое-что сделать.
Остановись сейчас Машина, все бы, возможно, обошлось.
Уже смягчились лица членов приемной комиссии, уже шеф снова принял свой всегдашний победоносный вид. Но она вдруг залихватски выкрикнула: "Эх, пропадать, так с музыкой!" - и ахнула твист. Да какой! Ученые только укоризненно покачивали головами, стесняясь смотреть на шефа, а ноги их непроизвольно отстукивали веселую дробь. На щеках шефа пылал яркий спектр, будто разложенная под призмой радуга, и было ясно, что Володька пропал пропал окончательно.