Однако, тени незаметно сгущались. Серое, свинцовое небо Антарктиды никогда прежде не угнетало Крокетта, а далекие горы, вздымающиеся подобно потомству мифического Имира, никогда прежде не казались ему живыми существами, как сейчас. Они были уже полуживыми, слишком старыми и усталыми, чтобы двигаться, и тупо радовались тому, что могут неподвижно покоиться на бескрайних просторах ледовых пустынь. Стоило затрещать леднику, и тяжелый, гнетущий, изнуряющий приступ депрессии накатывал на Крокетта. Его разум здорового животного сжимался и падал в бездну.

Он пытался бороться, но тайный враг приходил скрытно, и никакие стены не могли его остановить. Он неуклонно проникал в тело ирландца.

Крокетт представил себе Бронсона - сжавшегося в комок, молча смотрящего в пустоту черной бездны, навсегда поглотившей его - и содрогнулся. В последние дни он слишком часто возвращался мыслями к страшным рассказам, которыми когда-то зачитывался. В них кишели иррациональные образы, созданные М.Р.Джеймсом и его предшественниками: Генри Джеймсом, Бирсом, Мэем Синклером и другими авторами. В свое время Крокетт наслаждался этими историями, они захватывали его и позволяли бояться понарошку, когда он на мгновение делал вид, что верит в невозможное. Могло ли существовать нечто подобное? Да, отвечал он себе тогда, но не верил в это. Теперь призрак завладел станцией, и логические выводы Форда оказались бессильны против древнего суеверия.

С тех времен, когда волосатые люди сжимались в пещерах, существовал страх темноты. Голоса кровожадных хищников, раздающиеся среди ночи, не всегда связывали с животными. Воображение придавало им иные формы: измененные, пугающие звуки, доносящиеся издалека, и ночь, таящаяся за кругом костра, породили демонов и оборотней, вампиров, великанов и ведьм.

Да, страх существовал по-прежнему, но появилась еще более страшная, чем древний ужас, обезволивающая, невыразимо отчаянная депрессия, окутывающая человека, как саван.