Холодная тошнота (будто меня уже не доцентрифугировали до тошноты!) подступила к горлу: ощущение, что история переместилась, будто стекляшки в калейдоскопе, и не за что уцепиться. Видите ли, я уже убедился, что мой отец, который учил меня всему, был слабоват в современной географии и истории Терры, оставаясь великим знатоком исторических драм и общих теорий. Он махал рукой на затрепанную гармошку "Заката Европы" Шпенглера, парящую у нашего стеллажа, а затем на Терру за выгнутой стенкой Мешка, неописуемо великолепную на фоне звезд, и говорил: "Они там все феллахи, Кристофер, все до единого. Феллахи, вьющиеся, как ночные бабочки, над дотлевающими углями культуры. О, как медленно одно завтра сменяет следующее завтра в этом убогом течении дней!" (Но что такое "ночные бабочки"?) Живописные и льстящие самолюбию обобщения, особенно для того, кто обитает в четверти миллиона миль от Земли, но, бесспорно, уязвимые в частностях.

И вот теперь я узнаю, насколько уязвимые.

Я с тревогой посмотрел на Эльмо, а Дородный Великан тем временем продолжал:

- И, боюсь, Черепуша, что янко-русские офицеры "Циолковского" тоже слабоваты в политической географии, ибо приземлили они тебя здесь, на две тысячи миль южнее Амарильо-Кучильо. Черепуша, друг мой, ты имеешь честь быть в Далласе, в сердце человеческой вселенной, в золотом венце ее культуры.

- Техас включает Канаду? - спросил я дрожащим басом. - Он независимая страна?

- Черепуша, мне тяжко бросать хоть малейшую тень на чье-то образование, - ведь среди беженцев из Нью-Йоркского университета и из Беркли были прославленные головы, - но все же мне кажется, ваши небесные наставники показали себя не слишком компетентными в географии и, может быть, - опять-таки у меня нет намерения кого-либо обидеть - слишком уж откровенными в своих черных или славянских пристрастиях.