- К чертям! - ревел надзиратель. - Чего уставились, обезьяньи рожи? К дьяволу!

Морис опускал плечи, устало ложился на свои лохмотья.

Ползли недели. Каждая среда приносила разочарование Потру, а вместе с тем и мне.

Как-то меня вызвали к начальнику тюрьмы, где сообщили постановление специальной комиссии. Было решено содержать меня в каторжной тюрьме Маро-Маро до конца заключения. Я ожидал этого. Но сообщение окончательно убило всякую надежду.

Мы перестали беседовать с Погром. Я лежал целыми днями в углу, разглядывая засиженный мухами потолок, грязные стены. Но иногда не выдерживал, срывался с каменного пола и метался по камере, как волк в клетке. Мысли о воле, о Люси разрывали мозг. Чтобы избавиться от них, я начинал считать шаги и каждую тысячу отмечал на стене. Бывали дни, когда я вышагивал двадцать, тридцать тысяч шагов.

Устав, я останавливался возле окна, подтягивался к решетке и смотрел, что творится во дворе тюрьмы, или с тоской вглядывался в далекие ледяные вершины гор, увенчанные белоснежными облаками.

В тюремном дворе событий было немного. Изредка приводили новых заключенных и через четыре часа меняли часовых на вышках. Я все высматривал, не освободят ли кого-нибудь из тюрьмы. Но такого случая ни разу не было. Зато очень часто, почти ежедневно, за ворота вывозили мертвеца. Процедура вывоза потрясала своей сверхчеловеческой жестокостью. Открывались ворота, останавливался возок с мертвецом, и надзиратель, захватив острый лом, выходил из дежурки. Размахнувшись, он сильным ударом пробивал грудь покойника ломом. Такова была инструкция - тюремщики не доверяли своему врачу и собственным глазам.

Я чувствовал, что могу сойти с ума. Разум не выдержит, и останется лишь жалкая тень того, кто носил имя Генриха Лосса...

Перемена наступила внезапно. Это случилось в среду, именно в тот день, когда Морис ожидал Крокодила. Я уже не интересовался ничем и дремал в забытьи, не слыша, как по коридору с руганью прошел надзиратель, как он молча остановился возле нашей двери, не видел, что произошло с Потром.