Издалека грохотали взрывы — то подготавливали работу для нас. Мы приходили туда по узкой каменистой дороге; с воем ползли груженые самосвалы, увозя мрамор в далекий, уже призрачный для меня мир. Этот мрамор ложился в стены дворцов, приобретал под руками ваятелей округлость скульптуры, чарующую таинственность фонтанов. Кто-то любуется ими, не зная, не ведая, какая цена заплачена за это чудо!

Мало кто уходил живым из каторжного лагеря. Путь был один — на тот свет. Большинство узников не выдерживало страшных мук и побоев.

Поняв это, я твердо решил — надо сражаться. Но как? Писал просьбы о помиловании, о пересмотре дела. Молчание, отказ! Тогда возникла мысль о побеге. Я долго лелеял ее. Мне удалось за несколько паек хлеба купить волосяную пилу — мечту беглецов. Я спрятал ее в ботинке.

И вот приблизился тот день. Никогда не забуду его…

Я всегда шел в паре со старым Миасом. Миас — метис, сухощавый, высокий, с бронзовым лицом, всегда молчаливый, нелюдимый. В тот день он что-то заметил.

И когда я слишком долго смотрел на вершины гор, Миас буркнул сквозь зубы:

— Напрасно надеешься, Генрих. Отсюда не уйдешь!

Во мне вспыхнуло недоброе чувство. Откуда он знает?

— Почему ты решил?

— Вижу. Не слепой… Оглядываешься, словно загнанный волк.

Я вытер пот со лба, передохнул, взглянул на старика. Кто его знает, может быть, он и добрый человек. Глаза глядят из-под седых нависших бровей приветливо, морщинистое лицо осветилось дружеской, ласковой улыбкой. Но доверять нельзя. Вокруг много продажных душ. Промолвишь слово — оно сразу же откликнется у старшего надзирателя. Надо придержать язык.

— Боишься? — печально спросил Миас. — Напрасно. Я за двадцать лет никого не продал.

— Ты здесь… двадцать лет? — поразился я. — Как же ты?..

— Как вытерпел? — Миас иронически пожал плечами. — Вот так. Осужден навечно. И ты тоже…