Затем он отошел и, отвернувшись, встал у окна, пока Эльза делала то, на что его сердце не было способно.

— Все? — не поворачиваясь, спросил он. — Тогда убери ее, моя милая. Надень шляпку и быстренько отнеси в дом Крэнстонов. Я повернусь обратно, когда ты уйдешь.

Эльза привыкла к чудаковатому отношению отца к куклам, и хотя никогда не видела, чтобы он был так тронут из-за расставания, ее это не удивило.

— Возвращайся поскорее, — сказал он, услышав, как она сдвинула засов. — Уже становится поздно. Мне не следовало бы отправлять тебя в такое время. Но я больше не могу ждать.

Когда Эльза вышла, он отошел от окна и снова сел за стол, ожидая, когда дитя возвратится. Он коснулся места, где лежала Нина, очень нежно, и вспоминал окрашенное мягким розовым цветом лицо, стеклянные глаза и локоны светлых волос до тех пор, пока они едва не привиделись ему.

Вечера были длинными, как бывает поздней весной, но вскоре начало темнеть, а Эльза никак не возвращалась. Ее не было полтора часа, намного дольше, чем он полагал, ведь от Белгрейв-сквер до дома Крэнстонов было всего полмили. Он подумал, что девочке, возможно, пришлось ожидать в доме, но когда сгустились сумерки, его беспокойство возросло, и он стал ходить взад-вперед по тусклой мастерской, думая более не о Нине, а об Эльзе, его собственном живом ребенке, которого он так любил.

Не поддающееся описанию тревожное чувство постепенно овладело им, озноб и слабое шевеление в его тонких волосах смешивалось с желанием быть с кем угодно, но только не наедине с собой. Так рождался страх.

Он с сильным немецким акцентом твердил себе, что был глупым стариком и начал на ощупь искать в сумерках спички. Он знал, где они должны были лежать, ведь он всегда хранил их в одном месте, возле маленькой жестяной коробочки с сургучом разных цветов, который применял для некоторых работ. Но почему-то ему не удавалось отыскать спички во мраке.