Он быстро дошел до Белгрейв-сквер, затем поднялся по широким улицам, по дороге прислушиваясь — когда не было никаких других звуков — к тем крошечным шажкам. Но он ничего не слышал и смеялся над самим собой, когда позвонил в колокольчик для прислуги в большом доме. Разумеется, ребенок должен был быть там.

Человек, открывший дверь, был лицом низшего положения, и хотя это был черный ход, вел он себя так, словно это была парадная дверь, и надменно смотрел на мистера Пюклера под ярким светом.

— Никакой маленькой девочки не видели, — сказал он и добавил, что ему ничего неизвестно о куклах.

— Это моя маленькая дочь, — дрожа, проговорил мистер Пюклер, от чего вся его тревога возвращалась в десятикратном размере, — и я боюсь, что с ней что-то случилось.

Человек низшего положения грубо ответил, что «с ней ничего не могло случиться в этом доме, потому что ее здесь и не было». Мистер Пюклер вынужден был сообщить, что человек должен был это знать, и в его обязанностях было следить за дверью и впускать людей, но, тем не менее, он желал повидать младшую няню, с которой был знаком. Но человек был грубее прежнего и захлопнул дверь перед его носом.

Когда кукольный мастер оказался один на улице, он облокотился на перила оттого, что чувствовал себя раскалывающимся напополам посередине позвоночника — прямо как сломанная кукла.

Теперь он понимал, что должен что-то делать, чтобы отыскать Эльзу, и это придавало ему сил. Он начал идти по улицам так быстро, как только мог, по каждой большой и малой дороге, по которой могла пойти его маленькая дочь по его поручению. Он также тщетно спросил нескольких полисменов, не видели ли они ее. Большинство из них отвечали любезно, видя, что он трезвый, здравомыслящий мужчина, к тому же у некоторых из них были свои дочери.