— Вещи запрещено рассуждать, хочет ли она или не хочет того, что угодно ее господину, и я не знаю, как будет чувствовать себя вещь, если ей позволят судить об этом, мой господин. — Сказав это, она улыбнулась, возможно, чтобы дать ему понять, что она умеет говорить лишь формулами или что переводчик облекает ее слова в формулы, но она принимает его предложение. А может быть, что-то во всей этой ситуации затронуло ее чувство юмора? Во всяком случае эта улыбка ему понравилась.

Мтепик глубоко вздохнул и приказал тысячам механических пальцев выпрямить его, а нейростимуляторам — обострить его восприятие и облегчить боль.

У Зрины была смуглая кожа; работорговцы с помощью генной инженерии сделали ее волосы почти абсолютно белыми; она обладала длинным тонким носом и совершенными по форме подбородком и зубами. Глаза были темными, миндалевидными. Он подумал, что всего двадцать лет назад почувствовал бы к ней физическое влечение. А сейчас, когда ему исполнилось восемьдесят три, его привлекало то, что он ощущал за ничего не значащими словами переводчика. Она не хотела ничего преувеличивать и ничего обещать. Очевидно, она имела свое мнение и пыталась его выразить.

Мтепик описал ее будущее под другим углом, просто чтобы убедиться, что она все поняла.

— Мы считаем, на основании твоей психологической характеристики, что ты подходишь для жизни на корабле, и, как только мы покинем этот док, ты будешь жить с нами в качестве равноправного члена экипажа. — Более прямо уже нельзя было сказать.

— Если вещи дозволено будет спросить, похожа ли жизнь команды на жизнь свободных людей?

— Ты всегда можешь получить свою долю и сойти в следующем порту.