— Нора, но вот же он, целёхонький!

— Нет, Чарли, это не Гринвуд.

Я потрогал серые камни, красные кирпичи, зелёный плющ. Провёл рукой по испанской резьбе на входной двери.

— Не может быть, — сказал я в ужасе.

— Может, — отозвалась Нора. — Всё новое, сверху донизу. Новое, Чарли. Новое. Новёхонькое.

— И ДВЕРЬ?

— Да, прислали в прошлом году из Мадрида.

— И мощёные дорожки?

— Да, камень добыли близ Дублина два года назад. А окна привезли из Уотерфорда весной.

Я вошёл в дом.

— А паркет?

— Отделан во Франции, прислали прошлой осенью.

— Ну… ну, а ГОБЕЛЕН?

— Соткан недалеко от Парижа, а в апреле повесили.

— Но он же как ДВЕ КАПЛИ… Нора!

— Чтобы сделать копии с мраморных медальонов, я ездила в Грецию. Хрустальную витрину тоже заказала, в Реймсе.

— А как же библиотека?!

— Все книги до единой переплетены и оттиснуты золотом заново и расставлены на такие же книжные полки. Одна библиотека мне влетела в сто тысяч фунтов.

— Как две капли, Нора, — воскликнул я. — Боже, как две капли.

Мы стояли в библиотеке. Я ткнул пальцем в серебряный сигарный ящик флорентийской работы.

— Ну уж его-то вы наверняка вытащили из огня!

— Нет, нет. Я же художник. Я запомнила, как он выглядел, сделала эскиз, отвезла во Флоренцию. В июле подделка была готова.

— А Гейнсборо!?

— Присмотрись повнимательнее! Это Фритци сработал. Фритци, ну тот самый, махровый битник с Монмарта, помнишь, художник. Он заляпает краской холст, потом делает из него воздушного змея и запускает в небо, а ветер с дождём творят за него красоту. Потом он продаёт эту картину за сумасшедшую цену. Так вот, оказывается, Фритци втайне поклоняется Гейнсборо. Он меня убьёт, если узнает, что я проболталась. Эти «Девы» написаны им по памяти. ЗДОРОВО?