- У меня свербит, - сообщил Ганя. - Третий день. Я бы даже сказал: течет. Санорином спасаюсь. Годится?
- Санорин годится. Насморк - нет. Что там еще есть?
- Еще? - Люда пробежала карандашом вниз и вдруг подняла голову, засмеялась: - Нечаянно свечу погасить - к гостям.
Вот так штука: кто обвинит меня в том, что я намеренно скинул подсвечник? Нет, здесь не придерешься: надо ждать гостей.
- Вы того и хотели? - спросил Ганя.
- Ага, - подтвердил я.
- А зачем вам гости?
- Не мне - нам, - поправил я. - Думаешь, каких я гостей жду?
- Приятных, надеюсь, - сказал Ганя и вздрогнул.
Впрочем, я тоже вздрогнул: в передней громко и властно звякнул дверной колокольчик.
Ганя рванулся в коридор, я за ним, Люда с далевским томом встала у выхода из комнаты. Ганя потянул язычок замка и медленно, очень медленно - намеренно, что ли? - открыл дверь. На пороге стоял аккуратный маленький старичок в синем плаще болонья - это в жару-то? - и в мохнатой огромной кепке-"аэродроме". Кепка делала старичка похожим на одного из семерых диснеевских гномов - на какого, уж не помню, не до гномов мне было, да и фильм-то смотрел сто лет назад. Старичок снял кепку-"аэродром", вытер потную лысинку беленьким платочком, представился достойно и неторопливо:
- Агент Госстраха Кокшенов. Звать-величать будете Михал Михалычем.
Грубый Ганька не любил вмешательства в личную жизнь, а Госстрах как раз этим и занимается.
- С чего вы взяли, что будем? - спросил он. - Не будем, папаша, потому что страховать нам нечего. Фаталисты мы, понял?
Старичок спрятал платочек, улыбнулся беззлобно и даже с мягкостью непонятной.
- Я тебе не папаша, мальчик. У тебя свой есть, законный, дай ему бог терпения жить с тобой. И страховаться у меня вы будете, будете, ибо... - тут он поднял вверх указательный палец, да нет, пальчик махонький, повторил: - Ибо страхую я жизни человечьи от Непонятного...
Он так и сказал - Непонятного, и большая буква в этом слове слышалась за версту, все ее услышали: и я, и Ганька, и Люда преумная, которая и спросила тут же:
- Что под Непонятным считать, Михал Михалыч?
Он заметил мне с укоризной:
- Может, в дом впустите?
А я засуетился, ногой зашаркал, будто гость пришел важней некуда.