— Твоя некарашо! Твоя сапсэм плохая!

Иван выпучил на звероноида-толмача глаза. Но не стал оправдываться.

Вожак снова заухал, запричитал. И седой боязливо присел на корточки, заверещал со страшным акцентом, коверкая все, что только можно коверкать:

— Твоя — прыгай! Твоя — боись! Твоя — не сиди! Некарошо! Так сапсэм нильзя!

До Ивана стало доходить. Он немного расслабился, приподняв голову и сказал вяло, уныло:

— Твоя сама прыгай и боись! Моя — сиди.

Толмач перевел вождю. И у того из глаз полились вдруг огромные слезы — такие же зеленые, как и слюна. Он стал грустным. Иван даже пожалел его, проникшись неожиданно для себя заботами вожака и его печалью. Но что он мог поделать! Не прыгать же перед ними, не стенать же?!

— Твоя — сапсэм нэвкусная! — дрожащим жалобным голоском протянул старичок-толмач. — Твоя трава нэ станет, жрать! — Он ткнул в лишайник-трупоед отекшим розовым пальцем. И тоже заплакал. — Так некарошо, ай, ай!

— Ну что ж поделаешь, — скорбно ответил Иван.

Он видел, что звероноиды кучками и поодиночке разбредаются с полянки. Детишки убежали почти все, им, видно, стало рядом со скучным куском мясом неинтересно, тоскливо.

Иван встал нехотя, еле-еле, будто он выбился из последних сил, ссутулился, сунул руки в карманы.

На секунду в глазищах вожака сверкнул интерес, мохнатые уши встали торчком. Но Иван так поглядел на облезлого здоровяка, что тот снова зарыдал, да еще пуще прежнего.

— Моя пошла с твоя! — заявил вдруг Иван горестным и потерянным тоном.

— Не-е-ет! — испуганно отмахнулся толмач. — Никак нильзя! Наша долга кушать нэ сможет! Уходи!