Огляделся. Внизу, под стеной, нескончаемыми неправильными рядами извивались и мокли кучи чьих-то внутренностей, там была тень, сырость, смрад, туда не пробивалось ни лучика. Кучи таяли в тумане отвратительно-густых испарений. Где гадостным отбросам приходил конец, не было видно. Здесь же на стене, точнее, на уступе, переходившем на новую стену и имевшем множество неправильной формы площадочек, выступов, впадин; было сухо и тепло. Но глазу не на чем было остановиться. Стена и стена, её лбом не прошибешь и в обход не обойдешь…

Иван осторожно вытянул руку, сунув палец в упругую преграду.

Палец завяз в ней, но не прошел насквозь. Тогда он приложил ладонь. Но и ладонь не проходила — она сначала вдавливалась в мягкую поверхность невидимой преграды, но через несколько сантиметров натыкалась на что-то плотное. Преграда не хотела пропускать человека по частям. Только полностью, целиком, всего. Иван приблизился к ней, прижался всем телом. И ощутил, как его обволакивает тёплым и мягким. Он сам не заметил, как произошел переход — ведь он не сделал вперёд ни шага. Но преграда разом пропустила его, сместившись назад. И открылось…

Открылось Ивану страшное зрелище. Он даже качнул головой, будто отгоняя наваждение. Да только никаких наваждений-фантомов не было. Явь открылась его взору.

Сотни три ступеней пирамидой бежали вверх, обрывались у широкой и плоской площадки, обрамленной столбами-колоннами… Нет, это были не колонны, Иван разглядел, это были идолы с уродливо-жестокими лицами огромные каменные идолы, сделанные в виде колонн, подпирающих тяжеленные, многоступенчатые и многоэтажные своды нелепой и сказочной конструкции. Но не в них была суть, хотя они и бросались в глаза первыми, как самое крупное и величественное во всей Открывшейся картине. Главное происходило под ними.

Возвышенная площадка с причудливо-уродливыми ограждениями обрывалась крутым, выдающимся вперёд раздвоенным мостом-уступом. Это сооружение нависало над тем рвом, в который Ивану так и не удалось попасть. А во рву копошилась та самая, знакомая Ивану мерзость. Причем копошилась она как-то оживленно, возбужденно, совсем не так вяло и сомнамбулически как у стены со скобами. Но и мерзость Ивану была неинтересна. Его внимание привлекало другое.