Папоротники потянулись к ней, их светящиеся плавные голоса страстно запели.

- Ну разве они не прелесть? - сказала она, нежно поглаживая листья. - Они так нуждаются в любви.

Низкий регистр ее голоса, дыхание, напоминающее шорох пересыпаемого прохладного песка, придавали речи женщины какой-то музыкальный ритм.

- Я только что приехала в Вермиллион-Сэндз, - сказала она, - и в моем номере ужасно тихо. Может быть, если бы у меня был цветок, хотя бы один, мне не было бы так одиноко.

Я не мог отвести от нее взгляда.

- Да, конечно, - ответил я отрывисто и с деловым видом. - Может быть, что-нибудь яркое? Скажем, вот этот морской критмум с Суматры? Это породистое меццо-сопрано из того же стручка, что и Прима белладонна с Байрейтского фестиваля.

- Нет, - сказала она, - он выглядит слишком бессердечным.

- Может быть, эта луизианская лютневая лилия? Если вы уменьшите подачу сернистого газа, она заиграет прелестные мадригалы. Я покажу, как это делается.

Она ре слушала меня. Сложив перед грудью руки, словно в молитве, она шагнула к прилавку, на котором стояла Паучья орхидея.

- Как она прекрасна, - промолвила она, не отрывая глаз от пышных, желтых и пурпурных листьев, свешивающихся из чашечки цветка, украшенного алыми полосками.

Я прошел с ней к прилавку и включил усилитель так, чтобы был слышен голос орхидеи. Растение тут же ожило. Листья стали жесткими и яркими, чашечка цветка раздулась, лепестки ее туго натянулись. Орхидея испустила несколько резких бессвязных звуков.

- Прекрасная, но зловещая, - сказал я.

- Зловещая? - повторила за мной она. - Нет, гордая. - Она подошла поближе и заглянула в злобно шевелящуюся, огромную головку цветка. Орхидея затрепетала, колючки на стебле угрожающе изогнулись.

- Осторожно, - предостерег я ее. - Она чувствует даже самые слабые звуковые колебания.