- А ты что невесел, мальчуган? - оторвавшись от карпа, вдруг участливо спросила она. - Что ты голову повесил? Неужто опять о печалях отечества нашего любезного страдаешь? О родине малой и большой?

Ну, это уже было слишком! Сначала Бегемот ведет себя со мной как с последним клерком, а теперь еще Разумовская позволяет себе…

- Да потому я невесел, что эрекция у меня тут на днях пропала. - Тяжело вздохнув, я с горестным видом уставился на затаившуюся среди камней мурену, которой никакая эрекция не грозила от рождения.

Разумовская чуть не подавилась своим карпом и уставилась на меня. Я виновато понурил голову.

- Мальчуган, ты чего? Ведь неделю назад…

- Пока не вообще пропала, а поутру, - горестно поведал я. - Знаешь, раньше поутру просыпаешься - аж звенит! Чувствуешь в себе силы - необъятные. Весь организм трубит: вот он я какой! Петь хочется. И главное - никакой бабы рядом не надо. Натуральный глас торжествующей здоровой плоти! А ну, расступись, честной народ, не то зашибу ненароком!

Наклонившись поближе к Разумовской, я чуть слышно пробормотал:

- Вот уже четыре дня…

Забыв о карпе, она внимательно смотрела на меня. Вроде бы мне удалось с достоинством выдержать ее сверлящий взор, но тут она снова принялась за остывшую рыбу, и я понял, что разоблачен.

Закончив с карпом, она отложила вилку в сторону, промокнула губы салфеткой и ласково сказала:

- Не переживай, мальчуган, сейчас по дороге зайдем в аптеку, и я куплю тебе виагру - лошадиную дозу. Не то что петь потянет, ты у меня вприсядку пойдешь!

Вот такой она была, Анна Юрьевна Разумовская.

Моя Анетта, моя первая и последняя студенческая любовь, которая после какой-то дурацкой нашей ссоры вышла назло мне замуж за офицера-разведчика - правда, менять свою чудную фамилию и становиться госпожой Панюшкиной отказалась - и уехала с ним в Америку. Там она родила сына, училась на каких-то курсах чуть ли не в Стэнфорде, стала профессиональным политологом, специалистом по утверждению демократии на постсоветском пространстве.