— Не беспокойся. Сейчас пройдет.

Я то и дело отрывался от экрана, стараясь подстеречь любую его реакцию. Лицо его искажалось при виде выжженных деревень и разрушенных городов и словно светилось изнутри, когда на экране возникали счастливые толпы людей, встречающих советских танкистов. Он три раза коснулся лба: когда говорил Гитлер, сдавался Паулюс и подписывался акт о безоговорочной капитуляции Германии. Три раза он что-то повернул или поправил в обруче.

— Зачем? — поинтересовался я.

— Вторичное воспроизведение. Я хочу показать это во всех ракурсах.

Когда кончился фильм, Принц долго сидел, закрыв глаза, и я не утерпел, чтобы не спросить:

— Ну как, понравилось?

Он вздрогнул.

— Не то слово. Я не каннибал. Но я удовлетворен: я видел последнюю войну человечества. Я не увидел бы ее так, даже если бы они не ошиблись в наводке. Что можно увидеть за несколько часов? Какой-нибудь эпизод, не больше.

Я вспомнил его нелепый костюм и усмехнулся про себя. Он мог ничего не увидеть, кроме комендантской гауптвахты, куда бы отвел его первый встречный патруль.

— Теперь я покажу все это у нас, — мечтательно прибавил он.

— Восстановишь фильм?

— Не понимаю.

— Покажешь все это так, как видел на экране.

— Неизмеримо лучше, — улыбнулся он. — Я покажу это так, как оно было в действительности.

Он опять поднялся надо мной, как джинн из волшебной сказки. Я ощутил пафос дистанции в четыреста лет. Пропала всякая охота смеяться и шутить.

Выходившая толпа разделила нас. Я потерял его и, уже беспокоясь, сновал между выходящими, то и дело оглядываясь. Принца не было.

— Разыскиваешь? — Кто-то тронул меня за рукав. — Сбежала твоя тюбетейка.