― Любезный, дражайший синьор! ― обратился к Джильо Панталоне (так мы станем называть эту маску, несмотря на ее измененный костюм). ― Какой счастливый день! Ибо ему я обязан удовольствием и честью вас видеть! Не из одного ли мы семейства?
― Сколь ни велико мое восхищение, ― ответил Джильо, ― ибо вы бесконечно мне нравитесь, все же я не пойму, каким образом мы с вами оказались бы в родстве?
― О боже мой! ― ответил Панталоне. ― Скажите, дорогой синьор, бывали вы когда-нибудь в Ассирии?
― Некое смутное воспоминание говорит мне, что однажды я был уже на пути туда, но доехал только до Фраскати, где негодяй веттурино возле самых ворот меня опрокинул... так что мой нос...
― О боги! ― воскликнул Панталоне. ― Значит, это правда? Этот нос, эти петушиные перья... Мой дорогой принц! О мой Корнельо! Но я вижу, вы побледнели от радости, что вновь меня обрели... О мой принц! Выпейте глоточек, один только глоточек!
Тут Панталоне поднял стоявшую возле него оплетенную бутыль и протянул ее Джильо. Но в это мгновение из нее взвился легкий голубоватый дымок и, сгустившись, принял прелестный облик принцессы Брамбиллы: однако миниатюрная изящная фигурка высунулась из бутыли лишь по пояс, протягивая к Джильо свои крошечные ручки. Тот, обезумев от восторга, вскричал:
― О, поднимись выше! Чтоб я мог тебя увидеть во всей красе!
Но здесь над его ухом раздался грубый голос:
― Эй ты, франт ― заячьи лапки в небесно-голубом я розовом! Как ты смеешь выдавать себя за принца Корнельо? Ступай домой и хорошенько проспись, болван!