Когда они ввалились на веранду к тете Аге, на матери, от жары и непомерной тяжести навешанных на нее сумок и чемоданов, не было лица, и тетя Ага, в ужасе всплеснув руками, бросилась вперед, чтобы успеть подхватить тело сестры. Охая и причитая, она усадила сестру на лавку за чисто выскобленный стол и принялась отпаивать холодным компотом.

— Что же это ты, а? — причитала она, а сестра сидела белокаменной зачарованной статуей, поглощала компот и не думала розоветь.

— Вечно ты нагрузишься как верблюд и тянешь на себе все… Куда это годится?! Палки на тебя нет, мужика хорошего, чтобы дурь раз выбил — и навсегда! Тетя Ага вошла в раж и даже показала (в воздухе, правда), как это нужно сделать.

— А то — муж… Разве у тебя муж? Вот приедет, я ему мозги прополощу!

Камил на минуту оторвался от кружки компота и представил, как тетя Ага полощет папины мозги. Папа, значит, такой худой и длинный, стоит перед тетей на всех четырех, лицо у него жалкое и постное, а тетя Ага, грозная и разъяренная, что-то месит внутри его головы обеими руками, а затем вытаскивает оттуда эти самые мокрые и белые, как выстиранное белье, мозги и, играя своими фантастическими мускулами, начинает их выкручивать. Ему стало жаль папу.

— У папы дома дела, — авторитетно заявил он. — Он, может быть, вообще не приедет.

— А ты сиди, умник! Тебя не спрашивают! — огрызнулась тетя Ага. — Дела. Много ты понимаешь… Дела! Знаем мы эти дела!

Но тайфун миновал, и тетя Ага уже только ворчала. Ее многочисленные подбородки перестали яростно трепыхаться и вновь уложились аккуратными ступеньками, лишь изредка вздрагивая. Мама наконец-то порозовела, облегченно вздохнула, будто переварила проглоченный аршин, и устало облокотилась на стол. — Что же это ты? — пожурила ее тетя Ага. — Прямо как девчонка. — Она махнула рукой. — Себя не жалеешь. А вон у тебя малец-то какой!