— Нет, — сказал Батен помолчав.

— Здесь тебя убьют. — Лицо Менкара снова стало бесстрастным.

— Это слишком похоже на дезертирство.

Менкар чуть усмехнулся.

— Оставайся, только это самоубийством будет.

— Я не могу поступить так. Я офицер, — тихо сказал Батен.

Менкар, не говоря больше ни слова, повернулся и пошел прочь.

— Меня здесь убьют, — прошептал Батен ему в спину. Сказано это было для себя.

Его здесь и в самом деле убивали. Батен ощутил это сразу же, как попал на заставу. Он был в деревне единственным дворянином — не считать же в самом деле отобравшего его сотника, начальника заставы. Или медовара Аламака Акрукса. Или этого, Ал'амака Менкара, который даже и не служил здесь, а просто околачивался по окрестной родне, ожидая, пока выйдет его срок отправляться в училище.

Рекруты — крестьяне и мещане, по происхождению нездешние, впитавшие почтение к дворянскому званию с молоком матери, — были с ним сдержанны и осторожны. Хотя некоторые из них и поддавались на подстрекания урядников, но все это были мелкие уколы по сравнению с тем, как вели себя местные. Солдаты, составлявшие большую часть гарнизона заставы и призываемые из краевых крестьян, служили не двадцать пять лет, как по рекрутской повинности, а два года и потом периодически призывались на военные сборы до шестидесятилетнего возраста. Жили они здесь вольно, помещиков не знали, дворян презирали, а потому вели себя с Батеном заносчиво и нагло. Именно они более всего и досаждали ему: оскорбляли и задирали на каждом шагу, провоцировали на драку, но пока что и пальцем его не касались, соблюдая не то неписаный закон, не то негласный кодекс чести. Батен, впрочем, не обманывался на этот счет — напряжение нарастало, и как-то оно должно было разрядиться. Хуже всего были урядники — эти и руки распускать были мастера, и языки имели ядовитые; кроме того, Батен был полностью в их власти, и они не пренебрегали ни малейшей возможностью эту власть проявить.