- Ради бога, поймите же меня наконец! Издатель и литератор в России агнец среди волков...

- Позвольте! Никто из писателей, чьи книги стоят у нас на полках, не служил в Третьем отделении, не доносил на своих собратьев, хотя находился в тех же условиях.

- В других, совершенно других! Я не стыжусь своего прошлого, но в глазах властей...

- Вы не стыдитесь своего прошлого?

- Я храбро сражался против Бонапарта под Фридландом, ранен был во славу русского оружия...

- А потом во славу французского оружия сражались против крестьян Испании, позднее, в Отечественной войне 12-го года, бились против русских солдат...

- Даже пристрастная комиссия оправдала меня!

- От которой вы кое-что скрыли, да и Бенкендорф замолвил словечко. Хозяева вами брезговали, но в вас нуждались, тут все понятно. И то, что вас в свое время заставило уйти к Наполеону, - тоже.

- Несправедливость полкового командира, отставка, злая нищета...

- Да, да, знаем, как вы в Ревеле стояли с протянутой рукой и хорошим литературным штилем, иногда даже стихами просили милостыню...

Округлая фигура Булгарина дернулась, как лягушка под ударом тока.

- Не было этого!!!

Все вздрогнули, ибо так мог бы возопить раненый.

- Было, - побледнев, но непреклонно повторил Игорь. В его словах Поспелову даже почудился лязг скальпеля. - Было, Фаддей Бенедиктович. Таких ли мелочей вам стыдиться? И горькую вы тогда пили; и офицерскую шинель крали, все было.

Булгарин отшатнулся, ловя воздух широко раскрытым ртом, и боль, которую он сейчас испытывал, передалась всем, вызвала желание отпрянуть, защититься от горького, непрошеного, тягостного к нему сочувствия. И еще больше от острого, гипнотического, недостойного любопытства к невольно открывшимся уголкам этой выжженной цинизмом души. Даже оператор растерянно забыл о своих переключателях, хотя казалось, что Булгарина сейчас хватит непритворный обморок. Все словно коснулись клемм какого-то высокого и опасного психического напряжения, и уже готов был раздаться крик: "Выключить, выключить!"