Борщагов выслушал Достальского, приказал построить батальон и вытянулся перед строем, чтобы проорать благодарность за службу. В этот момент его круглая, лоснящаяся физиономия излучала такой свет, что становилось ясно – он видит себя если не Суворовым, то уж Жуковым точно.

Рядом с ним в капитанской полевой форме, очень спокойно, даже, пожалуй, со скукой, осматривался по сторонам Дондик. Ростику это не понравилось, но что означало, он еще не знал.

С начальством прибыл и Эдик, этот просто цвел. Когда строй наконец распустили, он заметил ребят, подошел к ним и, с интересом осмотрев, вдруг сказал:

– Знаете, я решил, что все нужно зафиксировать.

– Что все? – не понял Антон.

– Все это, – журналист обвел рукой поле, с которого кузнечики уже убрали большую часть трупов погибших ночью. – И вас тоже. – Он помолчал, чтобы все прониклись, а потом выпалил: – Я начал писать книгу.

– Книга – это хорошо, – отметил Пестель. – Если она честная, конечно.

Но Эдик и не думал обижаться. Вдруг он засуетился.

– Ох, что же это, я ведь газеты привез.

– Действительно, что же это ты? – отозвался Ростик. – Давай скорее!

Эдик сбегал к начальственной машине и приволок кипу листков серой бумаги. Они мигом разлетелись по рукам.

Эдик заблуждался, это были не газеты. Это были листовки. Ким вежливо повертел одну из них, потом подошел к Ростику.

– Давай махнемся, может, у тебя получше?

Ростик пожал плечами, отдал ему свой экземпляр, потом посмотрел на вновь полученный. Те же слова, только набранные в другом порядке.

«И теперь, когда в год пятидесятилетия нашего славного исторического праздника на нас обрушилось временное испытание, нам всем, как одному…»

– У тебя то же самое, – констатировал Пестель, заглянув к нему через плечо.