Вскоре после несытного, но приятного обеда раздался стук в дверь. Через десять секунд в прихожей толпились приземистые милиционеры в формах или кургузых кожаных плащах. Недолго потолпившись, визитеры стали быстро расползаться по тщедушным комнаткам хрущобы, так что и не уследишь. Наконец выделился главный из них, маленький белесый живчик.

– Догадываешься, Лямин, что у нас в Афгане с такими, как ты, делали?

«Лишь бы не контуженный», - взмолился про себя Боря. Его собственный дядька, контуженный на войне, сильно выпроставшись из окна, плевал в праздничные дни на гуляющую внизу публику. Но однажды, увлекшись этим делом, отправился вслед за своим плевком.

– Догадываюсь, товарищ лейтенант. Случайно попадали им пулей в затылок. Умную голову легче подстрелить - она большая.

– В этом твой ум проявляется? - непримиримо проявил себя милиционер, швырнув на стол долговую расписку, оставленную Борей у кредитора.

– Одалживать даже Карл Маркс не запрещал. А если Гасан-Мамедов нарисовал свои денежки каким-нибудь неправильным образом, то это ваши внутренние дела.

Малыш-следователь аж взвился.

– А ты красиво его кокнул? Значит, любишь должки, которые отдавать не надо, - ввиду слабой реакции Бориса лейтенант переключился «на публику». - Знал ведь, гад, что долговая расписка не документ.

«Ну и ну, сон в руку оказался, сразу ясновидение и ясночувствование у меня прорезались». Боря не обрадовался ни своему экстрасенству, ни безвозвратной ссуде - хотя полжизни мечтал о подобных вещах. Или, возможно, легкая подсознательная радость и проскочила мышкой, но быстро скрылась, сменившись тревогой. Впрочем, сцеволин еще действовал размягчающим образом.