Хотя нет, осталось еще кое-что. Олаф подошел к столу и набрал телефонный помер. Лео Коллинз, заведующий отделом хроники «Аргуса», откликнулся сразу же.
— Лео, — сказал Олаф, — у меня к тебе маленькая просьба.
— Пожалуйста, старина, — радушно пробасил тот. — Ты самый честный из поставщиков информации, когда не молчишь. В чем дело?
— Я сказал тебе вчера, что дело Дорис Пайк будет пересмотрено…
— Было. С меня причитается.
— …так вот, когда узнаешь точно, в какой день ее выпустят, — свистни мне. Договорились?
— И всего-то?
— Всего.
— Будет исполнено.
— Спасибо, Лео.
И еще надо будет купить цветы.
VI
Дорис сидела на койке и сосредоточенно изучала себя. Зеркала в камере не было — еще бы, не дай бог, заключенный разобьет его и, осколком вскрыв себе вены, уйдет таким образом от уготованной ему казни. Поэтому она рассматривала свои руки, ноги — так, словно играла в очередном научно-фантастическом фильме космического пришельца, разум которого вселился в тело земного человека и теперь постигает новую оболочку.
Но она не постигала — прощалась. Смотрела и не могла насмотреться на собственное тело, которое останется жить, когда ее, Дорис Пайк, уже не будет на свете.
Как-то не укладывалось это в сознании — зомбинг. Древнее африканское поверье о зомби — мертвецах, оживленных темным колдовством, покорно выполняющих волю своего повелителя, — обрело ныне страшную реальность. Исчезает память, душа, сознание — можно называть это как угодно, но за любыми словами скрывается то, что делает человека человеком.