- Дальше, - сказал Федя, придвигаясь поближе к инструменту.

- Что "дальше"? - спросила Иветта Митрофановна.

- Как потом?

- Потом я добиваюсь, чтобы ученица запомнила.

- Я запомнил, - кивнул Пряничков.

Учительница посмотрела на него недоверчиво, сыграла несколько гамм, и Пряничков на малой октаве тотчас повторил их - первую так же бойко, как преподавательница, вторую еще ловчей.

Иветта Митрофановна повернулась к нему.

- Послушайте, вы учились.

- Нет! Честное слово, нет. - Пряничков был ужасно взволнован и весь дрожал. - Но давайте пойдем вперед, прошу вас.

И в голосе его и на лице было такое чистосердечие, что Иветта Митрофановна поверила. Она перебрала жиденькую пачку нот у себя в портфеле.

- Хорошо. Попробуем разобрать что-нибудь простенькое.

Наташа, которая из вежливости стояла тут же рядом, отступила потихоньку и отправилась к подруге. Шура вышла на кухню. До нее доносились голоса мужа и учительницы. "В фа-диез-мажор будет уже шесть знаков", - говорила Иветта Митрофановна. "Понятно-понятно", - соглашался Пряничков. Потом послышались словечки вроде "стакатто", "пианиссимо", какое-то еще там "сфорцандо". Пианино дышало все шире, глубже, полной грудью.

Без пяти одиннадцать, глянув на ручные часики, Иветта Митрофановна откинулась на спинку стула и в испуге уставилась на Пряничкова.

- Знаете, за два часа мы прошли пятилетний курс!

Федя кивнул, трепетно взял сборник "Избранных фортепьянных пьес", раскрыл на штраусовском вальсе. Пошептал, глядя в ноты, подался вперед, поднял руки... И сама беззаботная старая Вена явилась в комнату танцевали кокетливые барышни в длинных платьях и веселые кавалеры. Изысканную учтивость неожиданно сменяло дерзкое легкомыслие, загадочная робкая мечтательность плела свой напев, снова уступая место неукротимому озорству. Длился бал, летели зажигательные взгляды. Потом танцоры устали, свечи начали гаснуть и погасли совсем.