Вскоре Митяй ехал вдоль левого берега Голышки и только диву давался, та текла по сути дела в прежнем русле, так как ландшафт, судя по всему, мало изменился с тех далёких пор. По мере продвижения вперёд, он сразу же подметил одну характерную особенность, если справа в реку впадали полноводные ручьи, то слева лишь хилые, жалкие ручейки, которые он преодолевал на автомобиле «Газ-66» играючи. Всё встало на своё место тогда, когда он доехал до Нефтегорска и увидел, что на его холмах лежит и медленно тает громадная глыба льда высотой метров в четыреста, похоже, накрытая сверху толстым слоем чего-то тёмного, скорее всего вулканического пепла, поверх которого пышно зеленела растительность. Пепел, наверняка, сюда занесло во время извержения Эльбруса, после которого он стал двуглавым и вряд ли это был один единственный осколок ледникового периода в предгорье Большого Кавказского Хребта. Возле этого миниатюрного, но тем не менее всё равно громадного, ледника, было ощутимо холоднее и потому трава рядом с ним росла хилая, низенькая. Тая, именно этот ледник питал собой ставшую невероятно полноводной Голышку. Доехав почти до её истока, Митяй повернул направо, к речке Тухе, в его времена славящейся на редкость обрывистыми берегами, которая, можно сказать, текла в каньоне.

Когда он доехал до неё, то увидел на редкость полноводную реку и когда поехал вдоль неё, то километров через пять нашел то, что искал – маслянистую нефтяную плёнку, причём вдоль правого берега, по которому двигался. Митяй остановил машину, внимательно огляделся, хотя трава здесь и росла повыше, никакого опасного зверья он не обнаружил, что и понятно. Вряд ли животные приходили сюда на водопой. Он вышел из машины, подошел к берегу и принялся рассматривать нефтяную полосу шириной метров в шесть. Плёнка нефти оказалась довольно толстой, миллиметра в полтора и глинистый берег от неё сделался чёрным. От речки уже метров за пятьдесят разило нефтью, так что с открытым огнём к ней лучше не соваться. Хотя Митяй и нашел то, что искал, настроение у него было поганое и он во весь голос, матом, проклинал всё и вся на свете. Однако, делать было нечего и ему нужно было подумать о том, где встать на постой.