Очиненное гусиное перо застыло над узким горлышком медной чернильницы. Лишние капли, черные и густые, скатывались вниз и свергались с острия обратно в чернильное вместилище.

Владелец гусиного пера занес его над склеенными листами бумаги и уверенно вывел начало: «Государеву боярину большому, Ивану Петровичу, отписка холопа твоего, подьячего Тайного приказа Яшки Федорова, сына Михлютьева».

Подьячий положил перо на струганные доски стола, задумался. Потрескивали фитили двух сальных свечей, укрепленных в глиняных плошках по обе стороны от бумажного свитка. Масляно-желтый отсвет падал на узкое, в оспинах, сосредоточенное лицо. Человек тяжко вздохнул, огладил рукой короткую, клином, бородку.

О чем же писать далее? Ну как же! Сперва, понятно, надобно отчитаться. Приписал: «Жалованье от тебя и великого государя, посланное с человечком твоим, гончим татарином Ильдаркой, получил: шесть Рублев, пять алтын, три деньги». А и вправду, как вдруг татарин утаил деньгу? С их, басурман, станется. Тогда нехристю кнута не миновать, когда доставят эту грамоту в Москву и боярин Пушкин Иван Петрович, век ему блаженствовать, посчитает, не уворовал ли чего мухаммеданин Ильдарка себе в карман.

Ну, а дальше о чем отписывать? Поведать ли сразу о главном, чему свидетелем стал нынче в четыре пополудни, или подбираться постепенно?

Из-за дневного происшествия и сел он за грамоту сегодня, а не в иной день, как собирался. Потребно, чтоб до Москвы от него первого, от Якова Михлютьева, дошла весть о нынешнем громком деле. А никак не от других. За проворство, глядишь, и отметят.

Так и не решив, о чем зачнет рассказывать далее, пока вывел пустые в общем слова: «Как ты велел, боярин, кругом приглядываю, вслушиваюсь, сыскиваю и смекаю».