Когда сидишь в кресле одушевителя, ты — только наблюдатель, ты не подключен к остальным из группы, а это чертовски неудобно. Мы строго чередуемся, так что механику каждого из других девяти солдатиков в группе тоже дышит в затылок сменщик.

Все слыхали про случаи, когда сменщику приходилось срочно брать на себя контроль за боевой машиной. В это легко поверить. Последний день — всегда самый тяжелый, даже без дополнительных стрессов, возникающих из-за того, что за тобой все время наблюдают. Если кто-нибудь сходит с ума, если у кого-то случается инфаркт или инсульт — это всегда происходит на десятый день.

Механикам совершенно не грозит физическая опасность, они сидят в глубоком бункере в Портобелло. Но уровень смертности и выхода из строя по болезни у нас даже выше, чем в действующей пехоте. Нас косят не пули, а наши собственные мозги и вены.

Мне или кому-нибудь из моих механиков приходится тяжко, когда возникает необходимость подменить кого-то из группы Сковилла. Его группа — охотники и убийцы, а наше дело — «изводить и удерживать противника», мы — ИУ-группа. Мы часто сотрудничаем с отделом Психологических Операций. А убивать нам приходится не часто. Нас отбирали не за такие качества.

Уже через несколько минут все десять наших боевых машин благополучно прибыли в гараж. Механики отсоединились, скорлупки экзоскелетов пораскрывались. Ребята Сковилла выбрались наружу, двигаясь, словно старички и старушки, несмотря на то что постоянно упражняли свои мышцы и привыкли одолевать усталость. Все равно, никак нельзя отделаться от мерзкого ощущения, что, не вставая, просидел на одном месте все девять дней напролет.

Я отключился. Моя связь со Сковиллом не слишком тесна, совсем не то что почти телепатия у десяти механиков одной группы. И все равно это было то еще потрясение — когда мое сознание снова стало только моим, и ничьим больше. Неудивительно, что в голове у меня помутилось.