— Морис, тебе он тоже показался… Ты его успел разглядеть?

— Ну?

— Он был…

— Он был очень-очень страшным, — отвечал Морис. — Хотя теперь, как видишь, похож на зайца и для супа сгодится. Знаешь, я сварю из него суп с вермишелью, по старинке. А привкус? Отобьем черным перцем.

Он протянул руку, чтобы поднять зверька и положить его в ягдташ, но я грубо толкнул его.

— Не трогай!

— Че-го? — сказал Морис, глядя на меня, коренастый, всегда спокойный парень. — Я думал, он бросится на тебя. Ты посмотри, какие у него когти. А если бы я промахнулся?..

— Чертов француз! Все бы тебе жрать.

— Ну, запел! Можно подумать, что ты убил человека.

А я глядел и глядел на убитого зверька.

— Нет, почему он казался таким большим? Почему был в двух местах сразу?

— Кончай, — сказал Морис. — Не все ли тебе равно. Главное, оно было и ушло. Придем домой и все подробно запишем. Мы добыли гору мяса, хватит его надолго.

— Мясо?

— Ты забыл? Дома он здорово увеличится. Не будем спешить есть его. Чего, неврастеник?

— Ничего.

И мы подняли и понесли этого крохотного, но невероятно тяжелого зверька в наш дом, стоящую на трех костылях круглую ракету. Шли долго и устали, как собаки. К тому же, как обычно на этой планете, ракеты не было на месте там, куда нас подвела тропа, и мы нашли ее километрах в двух отсюда.

Мы шли к ней, через три земных месяца мы улетим. Но я думал, что вот мы убили еще одно живое существо, непонятное. И если оно нападало, то Морис успел выстрелить лишь потому, что сам был живым существом, непонятным этому. Оно, глядя пристально, старалось понять и медлило… Что такое то, летевшее?

Нет, все здесь непонятное, если оно живое. Но чем-то мы и понятны друг другу. Тем, что мы живые? Что медлим, стараясь понять?