Когда клей был готов, я начал добавлять в него из принесенных с собой маленьких мешков металлические опилки и соль, медленно помешивая, чтобы они распределились равномерно. Железо опасно для домового, потому что вытягивает из него силу, а соль обжигает. Стоит домовому попасть в яму, он будет оставаться в ней, поскольку нижняя сторона камня и стены ямы, обмазанные смесью, заставят его съежиться и держаться так, чтобы не касаться их. Конечно, самое сложное – загнать домового в яму.

Это мне еще только предстояло.

Наконец мы с такелажником решили, что все в порядке. Клей был готов.

Поскольку яму еще не вырыли, делать мне было пока нечего, и я топтался в ожидании доктора на узкой, извилистой тропинке, ведущей в Хоршоу.

Дождь прекратился, в воздухе не было ни ветерка. Стоял сентябрь, и погода уже начала меняться к худшему. В любой момент дождь мог зарядить снова, и первый, пока еще далекий раскат грома на западе заставил меня занервничать еще больше. Спустя минут двадцать я услышал в отдалении стук копыт. Из-за поворота показался доктор. Он скакал так быстро, словно за ним гналась вся адская свора. За спиной у него развевался плащ.

Представляться не было нужды, поскольку в руке я сжимал посох Ведьмака. В любом случае, доктор скакал с такой скоростью, что сильно запыхался. Я лишь кивнул ему, а он оставил вспотевшего коня пастись на высокой траве перед церковью и последовал за мной к боковой двери. Открыв ее, я из уважения пропустил его первым.

Отец учил меня ко всем проявлять уважение – если я хочу, чтобы и другие уважали меня. Я этого врача не знал, но Ведьмак настаивал именно на его приезде, из чего я сделал вывод, что доктор знает свое дело. Звали его Шердли. При нем была черная кожаная сумка, на вид почти такая же тяжелая, как мешок Ведьмака, который я принес с собой и оставил в амбаре. Доктор положил сумку на расстоянии примерно шести футов от пациента и, не обращая внимания на сухие всхлипывания женщины, начал осмотр.