— Роджер, — проворчал Кавинант, подходя к двери телефонной компании. Это имя никогда ему не нравилось. Конечно, первое время он испытывал нежность и даже гордость, чувствуя себя причастным к свершившемуся таинству, но потом бесконечные заботы, связанные с воспитанием малыша, начали ему изрядно докучать. И теперь, когда его сын исчез — исчез вместе с Джоан, — он почти не вспоминал о нем, а мысли о ней вызывали в его сердце горечь и острую тоску.

Внезапно в его рукав вцепились чьи-то пальцы.

— Эй, мистер, — произнес боязливо и настойчиво чей-то голосок. — Эй, мистер…

Он повернулся, чтобы крикнуть: «Не прикасайся ко мне! Я — пария!», но, увидев лицо мальчика, остановившего его, не стал вырывать руку. Мальчику было лет восемь или девять — стало быть, он еще слишком мал, чтобы бояться его болезни. Лицо ребенка покрывали багровые пятна страха, как будто кто-то заставил его сделать нечто ужасное.

— Эй, мистер, — повторил он с ноткой мольбы в голосе. — Вот. Возьмите, — он сунул мятый клочок бумаги в бесчувственные пальцы Кавинанта. — Он велел передать это вам. Вы должны прочитать. Хорошо, мистер?

Пальцы Кавинанта непроизвольно сжали бумагу. «Кто — он?» — тупо подумал Томас, глядя на мальчика.

— Он. — Мальчик указал трясущимися пальцами в ту сторону улицы, откуда появился Кавинант.

Томас оглянулся и увидел старика в грязном макинтоше цвета охры, стоящего на расстоянии полуквартала от него. Тот бормотал, почти напевал какую-то неразборчивую бессмысленную мелодию; его рот был открыт, хотя губы и челюсть не двигались, и звуки образовывались без их участия. Его длинные спутанные волосы и борода развевались вокруг головы на легком ветру. Лицо было поднято к небу; казалось, он смотрел прямо на солнце. В левой руке он держал деревянную чашу, с какими ходят нищие. Правая рука сжимала длинный деревянный посох, к верхнему концу которого был прикреплен плакатик с надписью: «БЕРЕГИСЬ!»

Берегись!