Парень перебирает в воздухе растопыренными руками.

— Ой, бля! Зав-зав-в-вязывай! Ну, все, бля, хорош! — верещит он, привстав на цыпочки.

Балерун, твою мать…

— Ты меня плохо расслышал? — спрашиваю спокойно.

— Полозков Юрий Матвеевич, бля, гадом буду! — чуть не орёт он на всю лестницу.

— Будешь, — соглашаюсь с ним. — Потому что гад — это некое ползучее, именуемое иначе змеей.

Сейчас топтун тоже станет ползучим. На время, конечно. Резко отпускаю хозяйство пацана. Он не успевает сообразить что к чему, как получает тычок в солнечное сплетение и тотчас в горло. Завершает воспитательную работу удар ребром ладони по аорте. Шум падающего на бетон тела я слышу уже выходя из подъезда. В переулке людей почти нет. Быстро подхожу к «жигулям». В машине только водитель. Ни слова не говоря, открываю переднюю дверцу и устраиваюсь на сиденье рядом с ним.

— Привет, — говорю ему, доброжелательно улыбаясь.

Парень смотрит с недоумением, но сразу же с моим появлением в машине усевшись вполоборота ко мне. Этот мальчик по виду не настолько крепок, как оставленный мной в подъезде здоровячок, но бугрящиеся мозолями, набитые костяшки кулаков подразумевают его скрытые возможности как бойца.

— Приятель твой сейчас отдыхает. Ты его дождись, пожалуйста, — объясняю водиле. — И если после нашего разговора я снова увижу вас у себя за спиной, жить вам останется ровно столько, сколько потребуется мне, чтобы всадить по пуле в дурные ваши головы. А сделаю я это очень быстро, поверь мне на слово. Усек?

Я говорю все без тени улыбки, и парнишка въезжает в тему. Сначала он пожимает плечами, но тут же быстро спохватывается, сообразив, что я жду от него вполне определенного ответа.

— Понял, чего не понять-то? — говорит он.

— Вот и ладушки, — улыбаюсь ему; так, наверное, акула улыбается куску мяса. .

Выбираюсь из машины, аккуратно прикрыв за собой дверцу. На такси еду до места, где запарковал свою бээмвушку. По пути несколько раз меняю такси. Слежка отпала.