— К черту «добро пожаловать», обед давайте! — несколько бесцеремонно рявкнул барон.

Личный секретарь приметно растерялся.

— Гм! Всенепременно, дражайший барон, будет исполнено, только… собственно… не располагаю ничем, кроме жестянки с омаром и яблок.

— Что, во имя Чосера, это значит? — взревел Банглтоп, большой поклонник отца английской поэзии, ибо пример Чосера

— Известил, барон, но дело в том, что ночью — а точнее, нынешним утром — она ушла.

— Полагаю, еще один случай прощания по-парижски?

— В том же роде, только прежде она получила жалованье.

— Жалованье? — вскричал барон. — Жалованье! Да с какой же стати? За какие такие заслуги? За красивые глаза?

— Нет, барон, за работу. За три обеда.

— Отлично, вот вы ей и заплатите из своих дополнительных доходов. Мне она не готовила ничего, и я ей платить не буду. Отчего, по-вашему, она ушла?

— Она сказала…

— Плевать, что она сказала, сэр, — оборвал Банглтоп Де Герберта. — Когда я начну интересоваться кухонными разговорами, я вас об этом извещу. Мне нужно знать ваше мнение: почему она ушла?

— У меня на этот счет нет никакого мнения, — отозвался Де Герберт, преисполняясь достоинства. — Я знаю только, что в четыре часа утра она постучала ко мне в дверь, потребовала жалованье за четыре дня и поклялась, что ни часу больше не останется в этом доме.

— Так почему же вы мне об этом не сообщили, чтобы я не возвращался сюда аж из самого Лондона?

— Вы забываете, барон, — Де Герберт сделал просительный жест, — вы забываете, что добраться до вас я не мог — по причине отсутствия системы телеграфного оповещения. Я беден, сэр, но я такой же барон, как и вы, и возьму на себя смелость сказать прямо здесь, под самой вашей бородкой, если бы таковая у вас имелась, что человек, требующий телеграфных депеш, когда их еще не существует на свете, несколько торопит события.