В общем, все правильно объяснила, так что никто из издателей мои творения и читать не стал.

— А кто она такая?

Бакалаврин скосил на меня ближний глаз.

— Ну ты даешь! “Имя для ветра” читал?

Я порылся в памяти, силясь припомнить.

— “Имя для птицы” читал. “Имя для сына”. А вот для ветра… Нет, не попадалось.

— Да ну?! — весело изумился Бакалаврин. — Вишневскую не читал? Не может этого быть, ее же в школе проходят!

Я пожал плечами.

— Вот что, — сказал Миша, садясь на кровати. — Ты, я вижу, устал с дороги. Давай, располагайся-освежайся, а я пока чаек организую. Турецкий, правда. Говорят, радиоактивный. Но можно и кофе. С “цирконием”.

Спустя полчаса мы сидели у него в комнате и пили чай. Я принес запасенную в дорогу колбасу. Бакалаврин подал шпиг и на большой тарелке разнообразные соления с местного рынка.

— М-м-да-а, — протянул я задумчиво, глядя на разложенную снедь, — такую закуску грешно есть…

Писатель удивленно уставился на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Что знаю? — не понял я.

— Нет, нет! Все правильно! Продолжай. Сегодня можно, пожалуй.

— Я говорю: “грешно есть помимо водки….” Помнишь, откуда это?

— Еще бы! — кивнул он, и тут в дверь постучали.

— Заходи, заходи, Еремушко! — прокричал Бакалаврин.

На пороге появился средних лет мужчина со светлыми, чуть вытаращенными глазами, бородатый, однако, в отличие от бакалавринской борода его была черной и густой. Меня удивила его одежда, особенно какой-то длиннополый, приталенный пиджак, перевязанный узорчатым пояском.

— Что, страстотерпцы, — пробасил он, — взалкали?

— Взалкали, свет наш! Как тут не взалкать? — в тон ему отвечал Бакалаврин.