Хочу знать, почему ты убила себя.

Смертельная болезнь? Филип сказал бы мне. Несчастливый роман? Не настолько романтичной натурой была Нэнси и не настолько глупой. Неодолимый стыд? Если не стыд — то чувство вины? Вины — за что? За несделанное, неосуществленное, что легло на плечи Нэнси клеймом?

Мужественная, преданная, покорная, разочаровавшаяся, искренняя и честная — вот такой была Нэнси. Отравленная давней виной — когда-то она могла вмешаться и помочь, но отступила, и случилось несчастье. Что еще? Где-то, думается мне, замешан страх, много застарелого страха. Нэнси страшил источник ее вины, пугало то, что взывало к ее помощи. Некто, может быть мужчина, смутно вырисовывался в жизни Нэнси. Он ужасал.

Вот где, по-моему, надо искать суть, я чувствую это.

Мне припомнилось то, что иногда происходило со мной в Бангкоке в конце семидесятых: предчувствие смерти. Смерти реальной, которая, весело пританцовывая, преследовала меня на переполненных улицах, засылала передо мной как знамение или символ обнаженную вьетнамскую девушку, бегущую через площадь Пэтпонг, — девушку, показывающую залитые кровью ладони всему миру.

Так заманчиво сделать историю Нэнси подобной моей истории. Зловещее создание украдкой неотрывно следит за тобой — однако в отличие от меня Нэнси не удалось спастись от ужасной смерти... Что до меня, обнаженная вьетнамка принесла мне некое подобие избавления, она вернула мне воображение; а вот Нэнси... Для Нэнси это закончилось трагедией.

Я пока не могу разобраться в этом. Все как будто складно, но если взглянуть беспристрастно, очень уж похоже на побочный продукт моего собственного сюжета. Не говоря уж о моем воображении.

Прошлое Нэнси... Мне действительно хочется увидеть его, хоть разок реально взглянуть на ту тварь, что опустилась к ней на плечо