Я проводил Барина до безвидной ямы и следил за удалявшимся бесформенным сгустком, пока его тень не канула во тьму. А затем, стиснув зубы, пытался достойно перенести потерю, забыть о ноющем от страдания сердце и думать, думать, думать.

5. ОНА

Тем временем сгустились сумерки. Двигаться быстро стало опасно, тем более что фары выбиты. Но ехать с включенным светом я и не решилась бы. Лучше мишени не придумаешь... Перспектива голодной ночевки в чистом поле меня абсолютно не привлекала. Найти бы заброшенную деревеньку да подстрелить одичавшую скотинку... Помечтай, дуреха, помечтай!

Но, видать, дуракам и впрямь везет. Не успела про деревеньку дофантазировать, глянь, а справа, за рощицей, какое-то строение виднеется. То ли дом, то ли элеватор полуразрушенный, в темноте не разберешь. Мне в общем-то без разницы, лишь бы нору поглубже сыскать и до утра отсидеться.

Конечно, весь этот выводок в салоне - только помеха. Мороки с ними много, а толку никакого. Ручонки еще слабоваты, чтоб пушку держать... Потому, прежде чем к развалинам сворачивать, притормозила я у обочины, обернулась и строго так говорю:

- А ну, малышня, брысь отсюда!

Они - снова в плач. Девчонка одна голубоглазая, от горшка полвершка, за руку меня схватила, целует и ноет:

- Не прогоняй нас! Ты теперь наша мама!..

Еще чего! Этого мне только не хватало - мамашей считаться и всякой сопливой сволочи носы утирать! Между прочим, я строго слежу, чтоб не забеременеть. Тут и так любой бабе тяжко приходится, среди мужичья одичалого, а с брюхом и неделю не протянешь...

- Отвали! - прикрикнула я на нее. Не выношу телячьих нежностей. Сама ласки с малых лет не видала - и не надо. И уж конечно, никто мне никогда рук не целовал... Только отчего-то вдруг сердце у меня заболело. Ушиблась все-таки, наверное.