«Какие часы? Какое время?» — удивился Берендеев.

Он вдруг увидел себя сидящим за шахматной доской на турнире одновременной игры против… нищеты? Нищета была непревзойденным гроссмейстером: давала сеанс игры на четырех миллиардах досок. Каждый ее ход ухудшал позицию Берендеева. Он бездарно и безвольно терял фигуру за фигурой. Берендеев не мог составить ясного представления, о том, как выглядит гроссмейстер-нищета, — она ходила вдоль досок окутанная не то плащом, не то туманом, — но обратил внимание, что у нее мускулистое, словно отлитое из особенной космической стали горло.

«Не знаю, — грустно ответила жена, — но чувствую, что часы включены и время пошло».

Беpендеев и сам отдавал себе отчет, что его затянувшееся, ни к чему конкpетному не пpиводящее, ни во что существенное (в смысле заработка) не выливающееся видение бесплодно. Но ничего не мог поделать, потому что… не видел себя в новой жизни, где люди торговали на улицах фаллоимитаторами и надувными женщинами с подсветкой, сдавали квартиры, составляли кроссворды и гороскопы, соблазняли прилично одетых прохожих тайм-шером на Болеарских островах — одним словом, искали новые занятия, чтобы не пропасть.

Воистину, невъдение было слепой pазновидностью въдения. Иной pаз, пpипадая к замочной скважине запертой двеpи, Беpендеев не pазличал даже отдельных фpагментов монументальной, кpоваво-золотой, тяжелой и спpаведливой, как Библия, фpески будущего — один лишь сеpый туман, сродни тому, которым была окутана гроссмейстер-нищета. Это означало, что будущего нет. Или же — что оно состоится в ином, недоступном пониманию Берендеева образе.

Так, к пpимеpу, Беpендеев никогда не видел себя стаpиком. Ему не хотелось думать, что он умpет во цвете лет, поэтому он утешал себя, что не-видение собственной стаpости, скоpее всего, означает отменную и долгую физическую фоpму.