У главных ворот я вышел вместе с ним. В гудящий колокольный звон проник отчаянный осенний крик ворон. Я сказал, тронув его за широкий черный рукав:

— Мама у меня, знаете, верующая.

— Похвально, — кивнул он, — похвально.

— Помогите мне.

— Чем я должен вам помочь?

— Вы знакомы с ректором академии?

— Да, я знаком, — ответил он. — Это необыкновенной глубины, мудрый, достойный человек.

— Мне во что бы то ни стало надо с ним поговорить.

— Мирянам попасть к нему чрезвычайно сложно и трудноисполнимо. Вряд ли получится.

— Ну постарайтесь, — я машинально сложил просительно руки. — Постарайтесь, пожалуйста.

— Не в моих силах требовать аудиенции для вас.

— Тогда передайте всего два слова…

— Кому вы хотите передать? Его преосвященству?

— Да, ему…

От любопытства или, может быть, удивления этот белесый моложавый человек в рясе даже остановился. Но мы загородили узкую дорожку из каменных плиток, и нас толкали. Правда, почему-то норовили толкнуть одного меня. Ряса была неприкосновенна.

— Какие слова я должен передать?

— Пожалуйста, всего два слова: «Настенька прислала».

— Как вы сказали? — он удивился пуще прежнего.

— Настенька просит.

— Ну хорошо. Я попытаюсь, — он задумчиво потер, обхватив

тонкими пальцами великолепно выбритый, надушенный подбородок.

— Прощайте, — поклонился он и пошел по каменной тропинке за угол к могучим каменным воротам.

Я ждал.

Как это будет? Позовут ли меня? Придет ли за мной какой-нибудь нарочный? Или никто не явится, и мне придется уехать восвояси?

В длинном черном автомобиле пожилой водитель, равнодушный ко всему, зевал. Крикливые стаи птиц носились над куполами, роняя серый пух на темные группы людей, на каменные плиты, на жалостных в серых своих дорожных одеяниях женщин — молодых, не молодых, — брошенных как будто на эти плиты женщин.